В 70-х годах 20-го столетия я посещал в деревне Бегиши своего деда Кайгородова Василия Парфеновича.
Жителей было мало, дома стояли пустыми. У деда была пасека и он неплохо зарабатывал на меде. Кроме этого дед построил запруду недалеко от дома на речке. В этом озерце размножились караси, которых ловили на кырбасе (лодка долбленка из ствола дерева). Дед был орденоносец, ветеран ВОВ, чувствовал себя не важно. Помню, как он просил достать осколки из груди и руки, они сами прорезались и торчали неровными краями из кожи. В госпитале невозможно было достать все и я плоскогубцами вынимал тонюсенькие кусочки немецкого металла. Прожил он в Бегишах всю жизнь, кроме периода войны и умер там. Жалею, что мало приезжал к нему.
Изба была пятистенной с огромной русской печью и полатями, где можно было лежать и греться, там же лежали луковицы, которые ели , по мере надобности. К дому был пристроен большой хлев, со двора заходили сначала в хлев, где жили коровы и лошади. Потом в помещение, где стояли кадушки с солениями: грибы, капуста, огурцы и клюква. Потом была прихожая, перед входом в горницу. Когда входили в горницу то сразу, на против, в углу, висели иконы Христа и Богородицы. В жилых помещениях всегда пахло тестом и чем-то кислым, хлеб пекли раз в три дня. В печи стояли чугуны, где парилось мясо и картошка, доставать их нужно было ухватом. Мебель была рубленой из массива дуба и лиственницы. Туалет на выходе из хлева, холодный. У речки стояла рубленная баня, топили по чёрному а ополаскивались в озерце. Мыло делали сами, лампы были керосиновые но и электричество присутствовало, правда с перебоями и скачками напряжения. Холодильника не было, вместо него был погреб со льдом и снегом, круглый год холодный. Ходили на охоту, ставили силки на зайца и петли на лося, благо контроля не было. Ружья были хорошие, остались от чехословаков. Дед показывал, где была раньше мельница и старое кладбище вотяков. Показал мне дед и место, которое называли «Шаймы», братская могила, где похоронены около 50-ти человек- «белых», потому к ней старались не ходить, при Советской власти. Красные интернационалисты расстреляли в «Шаймах» местных уроженцев и белогвардейцев. Дед рассказал историю семьи моей мамы. Родители мамы были репрессированы, её мать была из Бегишей но жила в Перми, работала медсестрой в Александровской больнице. В больнице познакомилась с "безнадёжно" больным колчаковским офицером. Выходила его, позже он взял ее в жены. Мой дед был дворянином и сыном генерала от инфантерии. Маму , потом из-за этого не приняли в комсомол. Интересно то, что я в 70-х учился в школе, где раньше (в 19-м году) был госпиталь, в котором познакомились дед и бабушка. В силу того, что дед Александр был слабым то он не смог выехать с белыми, по пути пришлось сойти из вагона и вернуться в Пермь. Мой прадед Парфен торговал лошадьми и был поставщиком белой армии, он и увез в Бегиши бабушку с больным дедом.
Воспоминание деда Василия о Бегишах:
Умерла деревня. Встретишь на улице трактор – не разъедешься. А другой улицы-то и нет. Но, опять-таки, кому тут, положа руку на сердце или куда её еще принято класть, - кому тут встречать трактор, если живут в деревне, как уже говорилось, всего двенадцать человек, да и те лишний раз с октября по май стараются из дома не выходить. Огород есть – зиму проживёшь. Раньше, давно когда-то, деревня была богатой.
Зимой нужно было чистить дорогу подручными средствами. Вообще дед достаточно ясно разделял себя и государство. Делал он это так: «До поворота с трассы – государство, а дальше - я». Интересно даже не разделение, а как раз сопоставимость двух величин – Василия и государства. Причём, оба друг на друга не надеются. Но люди в деревне надеялись только на деда Василия, а про существование государства они, похоже и не догадывались.
Снегу было чуть не по крышу. Конь с санями еле добирался от двора до школы. А ему ещё до темна обратно надо. Пока туда-сюда, на деревню войдут волки и ещё неизвестно, отобьётся конь от них или нет, если он, как всегда, кован только на передние ноги, а отбиваться приходиться задними. Как только начинало темнеть, все двери в деревне запирались на кованые засовы, ворота закладывались крепкими жердинами, под все дырки закатывались тяжеленные чурбаки. Волки стояли у леса, сверля деревню тусклыми огоньками глаз. Лес начинался сразу за дорогой, метрах в двадцати от домов.
Мама какое-то время ещё ходила по избе, что-то шила, чистила бумагой ламповое стекло, напевая сама себе одно и то же церковное, про Лазаря. Потом, наконец, крестясь и зевая, взбивала подушки на широкой кровати и гнала меня спать. Волки входили в деревню. То ближе, то дальше раздавался их вой. Сатанели, заходясь в лае, запертые под хатами кобели. Тревожно мычали коровы, испуганно храпели лошади. Волки выли, взвизгивали, рылись под воротами, пытаясь откатить чурбаки, прорваться к сложенным из вековых деревьев постройкам.
Мама, наскоро, невнятно прочитав молитву, из которой, словно из худого мешка вываливались слова «...терьбожья», «врагамнашим», «..цайсына» и «аминь», долго ещё скрипела кроватью. А то, что у нас не было света и кругом лютовали волчьи стаи — это считалось нормальным. Зато Советская власть и войны нету. А волки летом по любому отходили в глубину леса, так что жить в деревне становилось совсем легко.
Конечно, дороги на Тортым тогда ещё не было. То есть, она-то, конечно, была, только дорогой её считали лишь сами тортымские. Лесовозов тоже не было. То есть, были, конечно, и лесовозы, и даже трактор один раз приезжал в деревню, но выехать так и не смог, отчего и заржавел за огородами.
До четвёртого класса мы учились у себя. А после четвёртого начинали ходить в восьмилетку за двенадцать километров. Утром — двенадцать туда, вечером — двенадцать обратно. Что делать с таким здоровьем, никто не знал, поэтому к седьмому классу начинали помаленьку пить самогонку, чтоб оно хоть как-то выравнивалось.Волки нас не трогали. Поди тронь, если и в школу и из школы через лес шло сразу по восемь-десять человек. Только волчьи глаза обиженно горели в темноте за деревьями. После восьмого класса можно было уже и не учиться. Учёба после восьмого — она бессмысленна. Она и до восьмого-то к жизни никакого отношения не имела, а после и подавно.
Белые в деревне были. Беляков мы сами при Колчаке аж две деревни в лесах спрятали, когда те отступали. Говорить об этом не принято, но деревня, как раз выступал на стороне белых, да и тогдашнее районное начальство тоже за Колчака было. В истории об этом сказано довольно туманно: -«Жители наших мест, все как один, активно участвовали в событиях гражданской войны».
От прадеда остался дом. Сам Парфен на заре советской власти сложил пожитки в котомку, и навострил охотничьи лыжи куда-то через лес, где ему чудилась Прага. Потом в его доме было правление колхоза, потом колхоз помер, как экономически невыгодная форма хозяйствования, об чём он, Парфен, собственно и предупреждал. Дом выстоял, но прадед об этом уже не знал. Лыжня до Праги отовсюду долгая, а отсюда - особенно.
Дед Василий вспоминал нашу заснеженную деревню, маму, тихо поющую Лазаря за шитьём у керосиновой лампы, собачий вой и горящие глаза выжидающих удачу вятских волков.
К данному материалу не добавлено ни одного комментария.