Деревня основана до 1710 г. В переписи 1710 г. уже есть, как владение каринского татарина Юнуса Касимова (того самого, которого при Петре Первом по челобитной удмуртов вместе с братом Исупом заковали и в 1703 г. Москву увезли для розыску (См. Луппов П.Н. Документы по истории Удмуртии... с 131-175). В Удмуртии на Чепце земли он потерял, но вот на Косе еще остались, причем в нарушение норм Соборного уложения 1649 г., запрещавших русским быть половниками у инородцев.
Итак, в 1710 г.: Починок Лобашевской над Чюрмою речкою Во дворе евож Юнусов половник Ефим Агеев сын Мокрушин 50 лет у него сын Федор 6 лет."
Исповедные росписи Зачурмышской волости села Елганского Троицкой церкви Слободского уезда за 1780 год.
(ГАКО Ф. 237 Оп. 71 Д. 348)
…
Л. 790 - …
Деревни Лобашевской
Иван Савин сын Лыткин 67 л…
Иванов сын Харитонов 28 л...
вдова Мария... Целоусовыхв 63 л...
вдова Ирина Тимофеева жена Целоусовых...
Михайло Антипин сын Телоусовых 59 л…
вдова Ирина... Целоусовых...
Терентий Васильев сын Мелузов 33 л...
Максим Порфиров сын Шулепов 63 л...
Митрей Денисов сын Ветошкин 63 л...
вдова Фекла Антонова жена Лыткиных... зять ее Кондратий Васильев сын Мелузов
Петр Дмитриев сын Коробейников...
Андрей Михайлов сын Мокрушин 63 л...
Прокла Федоров сын Мокрушин 63 л...
Родион Федоров сын Мокрушин... (потомки Федора, записанного в 1710 г.)
вдова Татьяна Иванова дочь Трофимовская жена Ардашевых 66 л...
Макар Федоров сын Целоусов 53 л...
Панфил Лазарев сын Меленков(?Мельников)... сын его Егор...
Нина, на карте O-39-067-Г (Верхосунье) Масштаб: 1:50 000 Год издания: 1980 указано урочище Артюхинцы, метку надо передвинуть севернее и установить над отметкой "211,7" (Широта: 58.0960 Долгота: 51.4780)
Иван, это всё конец 19 века, юмор другой был, меня лично про толокно повеселило. А ведь и я толоконник тоже толокно с молоком ел - вкусно!!! Особенно как пробегаешся и проголодаешся. А вы Иван наверное и не едали? Толокно то сейчас захочешь, да наверное не найдёшь.
Из книги воспоминаний Николая Заболоцкого "Ранние годы"-
Это было великое, несказанное счастье! Мой мир раздвинулся до громадных пределов, ибо крохотный Уржум представлялся моему взору колоссальным городом, полным всяких чудес. Как была прекрасна эта Большая улица с великолепным красного кирпича собором! Как пленительны были звуки рояля, доносившиеся из открытых окон купеческого дома - звуки, еще никогда в жизни не слыханные мною! А городской сад с оркестром, а городовые по углам, а магазины, полные необычайно дорогих и прекрасных вещей! А эти милые гимназисточки в коричневых платьицах с белыми передничками, красавицы, - все как одна! - на которых я боялся поднять глаза, смущаясь и робея перед лицом их нежной прелести! Недаром вот уже три года, как я писал стихи, и, читая поэтов, понабрался у них всякой всячины!
И вот я - реалист. На мне великолепная черного сукна фуражка с лаковым козырьком, блестящим гербом и желтыми кантами. Я одет в черную, с теми же кантами, шинель, и пуговицы мои золотого цвета. Однако парадная форма положена нам голубая, и потому нас, реалистов, дразнят: "Яичница с луком!" Но кто дразнит? Ученики какого-то городского училища. Это - от зависти. Зависть же оттого, что в городе одна-единственная женская гимназия, а мужских училищ два - реальное и городское. Мы, как кавалеры, без особенного усилия забиваем их - городских. Отсюда наши вековечные распри. Иной раз эти распри принимают серьезный оборот. В городе существует заброшенное Митрофаниевское кладбище - место свиданий и любовных встреч. Бывают вечера, когда по незримому телеграфу передается весть: "Наших бьют!" Тогда все реалисты, наперекор всем установлениям и правопорядкам, устремляются к Митрофанию и вступают в бой с городскими. Орудиям боя чаще всего служат кожаные форменные ремни, обернутые вокруг ладони. Медная бляха, направленная ребром на противника, действует как булава и может натворить немало бед. Почти всегда победителями выходим мы, реалисты, но кое-когда достается и нам, если мы проморгаем нужное время.
Но как тяжко вдали от дома! Я устроен "на хлеба" к хозяйке Таисии Алексеевне. Вместе со мной в комнате живет еще один мальчик. Нас кормят, нам стирают белье, за нами приглядывают, и всё это стоит нашим отцам недешево - по тринадцать рублей с брата в месяц. Наш надзиратель "Бобка", а то и сам инспектор, могут нагрянуть к нам в любой вечер: после семи часов вечера мы не имеем права появляться на улице. Но где же набраться силы, чтобы выполнять это предписание? Здесь, в этом великолепном городе, действует кинематограф "Фурор" а там идут картины с участием Веры Холодной и несравненного Мозжухина! Приходится идти на то, что старшие наряжают меня девчонкой и тащат с собой на очередной киносеанс. Всё как-то сходило с рук, но однажды мы попались: в наше отсутствие явился на квартиру инспектор и устроил скандал. К счастью, в этот вечер горела городская лесопилка, и мы отговорились тем, что были на пожаре. В кондуит мы всё же попали, но это было полбеды.
Реальное училище было великолепно. Каждое утро, раздевшись внизу, я, придерживая рукой ранец, поднимался по двум пролетам лестницы и в трех шагах от инспектора щелкал каблуками, кланялся и старался прошмыгнуть дальше. Но это не всегда удавалось. Образец педантизма, немец-инспектор Силяндер был неумолимо строг. Заметив несвеженачищенные ботинки, он отсылал нерадивого вниз, где под лестницей стояла скамья со щетками и ваксой. Там надлежало привести обувь в порядок и процедуру представления повторить снова. В перемену, когда мы беззаботно бегали по коридору или гуляли по залу, к нам мог подойти надзиратель, расстегнуть воротник блузы и проверить белье. И горе тому, у кого белье было цветное или недостаточно чистое - неряха попадал в кондуит или получал строгий выговор от начальства. Так школа приучала нас следить за собой, и это было необходимо, так как состав учеников у нас был пестрый - были тут дети и городской интеллигенции, и дети чиновников, и дети купцов, и много крестьянских детей. Жизненные навыки у нас были в одно и то же время и разнообразны и недостаточны. Наш учебный день начинался в актовом зале общей молитвой. Здесь, на передней стене, к которой мы становились лицом, висел большой, до самого потолка, парадный портрет царя в золотой раме. Царь был изображен в мантии и во всех регалиях. Классы выстраивались в установленном порядке, но из них выделялся хор, который становился с левой стороны. Когда всё приходило в порядок и учителя, одетые в мундиры, занимали свои места, в зале появлялся директор, и молитва начиналась. Сначала какой-нибудь младенец-новичок читал "Царю небесный", потом пели, потом отец Михаил, наш законоучитель, вечно страдающий флюсом, жиденьким тенорком читал главу из Евангелия, и всё это заканчивалось пением гимна "Боже, царя храни". Затем мы с облегчением разбегались по классам.
Оборудование школы было не только хорошо, но сделало бы честь любому столичному училищу. Впоследствии, будучи ленинградским студентом, я давал пробные уроки в некоторых школах Ленинграда, но ни одна из них не шла в сравнение с нашим реальным училищем, расположенным в ста восьмидесяти километрах от железной дороги. У нас были большие, чистые и светлые классы, отличные кабинеты и аудитории по физике и химии, где скамьи располагались амфитеатром, и нам отовсюду были видны те опыты, которые демонстрировал учитель. Особенно великолепен был класс для рисования. Это тоже был амфитеатр, где каждый из нас имел отдельный мольберт. Вокруг стояли статуи - копии античных скульптур. Рисование вместе в математикой считались у нас важнейшими предметами, нас обучали владеть и карандашом, и акварелью, и маслом. У нас были свои местные художники-знаменитости, и вообще живопись была предметом всеобщего увлечения. Хорош был также гимнастический зал с его оборудованием: турником, кожаной кобылой, параллельными брусьями, канатами и шестами. На праздниках "сокольской" гимнастики мы выступали в специальных рубашках с трехцветными поясами, и любоваться нашими выступлениями приходил весь город.
Отрывки из книги воспоминаний художника Александра Владимировича Фищева, который родился и вырос в бедной крестьянской семье в деревне Богородской Куменской волости Вятского уезда Вятской губернии.
"Ясно и отчетливо сохранилась в памяти та обстановка, в которой проходило мое детство. Отец мой, Владимир Прокопьевич, старый николаевский солдат, служил царю Николаю Павловичу 25 лет. Когда я родился в 1875 году, ему шел 62-й год. Поэтому помню отца седым сгорбленным стариком... Вернулся Владимир Прокопьевич домой в 47 лет, дослужившись до унтер-офицера, получив суровую жизненную закалку. Через четыре года овдовел и женился вторично на 34-летней вдове из деревни Мухинской Степаниде Зотовне, которая привела с собой мальчика трех лет с первого замужества. Жизнь ее с ребенком в Мухинской была несладка - в нужде и труде. Мальчик рос хилым и слабым и вскоре умер от чахотки. У супругов родилась дочь Анна, затем сын Василий. Я был третьим ребенком. Отношения между отцом и матерью сложились хорошие. Отец казался мне очень строгим, не терпел лжи. Сорвешь репку или горох на чужом огороде - запорет. Для этого случая у него был пук розог. "Хочешь - спроси, но самовольно брать - не смей!" Отец никогда не ругался, тем более не сквернословил, в раздражении говорил нам: "Ах ты, сопатый" (или "сопатая"). Любил выпить, но не допьяна. Мать, напротив, была необыкновенно добра, отзывчива, очень религиозна и работяща или, как говорили, "бойка на работу". Я не помню, чтобы она ходила попусту к соседям "пошшолычить" (посудачить). За легкий характер, правдивость все ее уважали. Общество выделило отцу землю в размере одной душовки (на одного человека). Душовка представляла собой пять полосок земли, примерно метр шириной каждая, разбросанных в трех полях. Отцу дали выморочные пустоши. Земля была твердая, никогда не видевшая навоза, поэтому хлеб родился плохо, половину составляла метлица.
Обрабатывать землю на нашем одре - одно горе. Бывало, ходит отец, прикрикивая на лошаденку, за сохой, еле передвигает ноги. Закончит загон - ляжет отдохнуть. А кобыла рядом стоит раскорякой, понурив голову, словно не чувствует оводов, облепивших ее. Платил отец за землю не в казну, а в общество - водкой. Из службы он вынес ремесло кузнеца. Построил кузницу по другую сторону тракта, против своего дома. Но в деревне стояли еще две кузницы богатых крестьян. Конкурировать с ними отец не мог. Помню, работы у него было мало, а за ту, какая случалась, платили большей частью водкой, так что из кузницы он часто возвращался подвыпившим. Изба у нас была, как у большинства крестьян, "по-белому", с трубой для выхода дыма. Но были еще, особенно в захолустных деревнях, избы "по-дымному", когда дым и жар из печи шел непосредственно в избу. Хотя в потолке зияло небольшое отверстие, на которое ставилась деревянная труба - дымник, дым не успевал выходить из него и наполнял избу почти до пола. Вся она была прокопчена до лакового глянца, и даже от людей всегда пахло дымом. Большую часть избы занимала глинобитная печь. На нее поднимались по лесенке, расположенной у выходной двери и ведущей на голбец, находящийся между печью и стеной. С него мы, ребята, да и взрослые, спасаясь от холода, забирались на печь к трубе. Большинство крестьян в то время для освещения пользовались лучиной. Сальные свечи стоили дорого. Хотя появился керосин, но к нему, как ко всему новому, относились с недоверием - предпочитали лучину. Приготовленную лучину вставляли в светец - трехгранную железную вилку. Отгорающие угольки падали в корытце с водой, которое служило основанием для светца и находилось на голбце. Горела лучина, потрескивая, распространяя мигающий свет, который не достигал дальних углов. С лучиной ходили в подполье, в клеть и на задник, поэтому часто случались пожары.
По вечерам мать и сестра пряли, сидя на печи около лучины, свесив ноги на голбец, а отец плел лапти для семьи. Часов не имели, полночь узнавали по первому пению петуха. В куте, или в задней половине избы, около выходной двери, в зимнее время держали лоханку. Над ней висела рукомойка, где умывались по утрам. Из лоханки кормили корову и лошадь - у нас не было теплого хлева и конюшни. Здесь, в тепле, мать и доила корову. После нее загоняли лошадь... Любили мы ездить с отцом в поле за снопами. Под палящими лучами солнца по тряской пыльной дороге добирались до места весело и незаметно. Пока отец укладывал снопы, я, бывало, жевал мышиный горошек, в изобилии растущий на меже, или нес травки лошади, а она уже ждала, глядя черными, в глубоких впадинах глазами, потом осторожно брала траву, касаясь мягкими губами руки. Обратно с высоким возом снопов ехали тихо и осторожно. Отец шел сбоку, а мы, малыши, сидели на скамеечке на задке, держась за веревку.
Отец как-то незаметно для нас сильно постарел. Работать в кузнице уже не мог и продал ее со всем инвентарем, а на этом месте построил хибарку в два оконца, настолько низкую, что взрослый доставал рукой до потолка. Когда мать сказала, что надо бы повыше, отец возразил: "Так будет теплей". Зимы стояли суровые, а морозы - лихие. Казалось, весь воздух промерзал. В такие дни будто неведомо кто огромным колом нет-нет да бабахнет по стене. Морозы сменялись буранами, которые бушевали сутками, с особенной яростью по ночам. В трубе кто-то жалобно плакал, выл, стучал по крыше, словно требовал впустить... К утру в избе становилось холодно. Дверь примерзала к порогу так, что отец вырубал лед топором. А когда дверь с трудом освобождалась, впускали в избу корову. Она торопливо входила, вздрагивая, покрытая инеем. Мама спешно затопляла печь. Отец копал за калиткой траншею: снегу за ночь навалило вровень с воротами. Два оконца, выходящие на улицу, изнутри почти в палец толщиной покрывались снегом - с избе от этого полумрак. Мы осторожно ножом снимали снег, потом дышали на лед, получалась круглая проталинка, через которую смотрели на улицу. Мать уже приготавливала губницу из сухих грибов, приправленную ржаной мукой. Иногда заваривала траву - череду. Такой чай мы с удовольствием пили из глиняных чашек вприкуску с солодковым корнем. Сахара у нас не было. О самоваре мы и не думали. На 70 дворов в деревне было только 7 самоваров. Чай пили редко: по воскресеньям, праздникам или если наедут гости. За самоваром шли "в соседи". После завтрака каждый брался за свое дело. Вася шел в школу, а я, одевшись в свою "лопотину", навернув тряпку на шею и нахлобучив большую старую отцовскую шапку, выбегал на улицу..."
В святки мы бегали на вечеринки, куда приходили девчата и парни. Собравшиеся пели, плясали под гармонь, устраивали игры... В ходу была балалайка. Часто под нее пели шуточную песню "Хорошо-с". Жили были мужики, Росли в лесу рыжики. Хорошо-с! Хорошо-с! Это очень хорошо-с! Взяли девки кузовки - И пошли в лес по грибки. Хорошо-с! Хорошо-с! Это очень хорошо-с!..
...Разные песни и пляски сменяли друг друга. Чтобы вырваться на вечеринку, приходилось долго уговаривать мать. Наконец она соглашалась: "Смотри, не долго будь!" Вечеринки эти не были похожи на игрища. Плясали чинно, спокойно, играли без поцелуев. Как я говорил, в нашей деревне поцелуи не допускались. Случись такое, ни одна мать не отпустила бы на вечеринку свою дочь. Засиживались до 11-12 часов ночи. Но некоторые матери уводили своих дочерей часов в 9-10 вечера, как те ни упрашивали... Недовольные парни нередко уходили в чужие деревни на игрища.
Дома мама была уже на ногах. "Где пропадал, шатун?" - "Мам, я с парнями ходил на игришшо". - "Ужо отец тебе задаст игришшо! Раздевайсь и полезай на полати, замерз ведь". Отец ничего не сказал. В последнее время он часто недомогал. Время от времени он себе "вскрывал кровь": прорезал ланцетом вену и выпускал целую глиняную чашку "дурной" крови, говорил, что ему становилось легче. На святки у нас несколько раз собирались Анины подруги: Дуня Филимонова и Агаша Кондрашихина. Мне было особенно хорошо, когда приходила Дуня, круглолицая, румяная, ласковая девушка. Все усаживались у окна. Шел оживленный разговор о вечеринках, коснулись и игрищ. - Ой, миленькие, тетка была у нас восеть, так вот штё она рассказала, - начала Дуня, которая была хорошей рассказчицей, - бает эк-то вот. Пришли парни в чужую деревню на игришшо в канун крешшения. - В канун крешшения! - ужаснулась мама. - В самый канун, а итти-то надо эк жо вот по реке. Идут, песни горланят. Дошли, бает, не заметили как. Вот деревня и изба. Там пляс, визг, на гармоне играют. Ну, бают парни, пришли как раз. А калитка и вороты заперты. Увидали, штё в подворотницю можно пролезть. Одному парню бают: "Слышь, ты потоньше нас, полезай-ко в подворотницу-ту, открой калитку". Парень лег это на брюхо, сует голову-ту в подворотницу-ту, сам говорит: "Осподи, баслови" да и перекрестись... Как это сказал он "осподи баслови" и перекрестился - не стало ни дома, ни деревни, а парень-от лежит на льду, голову-ту спустил в проруб. Не скажи бы он "осподи баслови" - утонул бы парень. - А может, за ним полезли бы другие... - Знамо, полезли бы... Я сидел как на иголках, меня трясла лихорадка. Мне представилось так живо: вот они идут, как мы шли в Шестеренскую... А может, это была и не Шестеренская, а только казалось, что она. Может, и плясали нечистые. Стало страшно. "Не пойду больше никогда на игришшо", - дал я про себя слово. Страшные рассказы сменялись один за другим: про нечистого и его козни, про покойников, оборотней, про клады. Наконец подруги решили погадать про свою судьбу. "Пойдем-ко, девки, послушаем, в какой стороне наши суженые", - сказала Дуня. Недолго пришлось ждать: где-то в стороне села протявкала собака. "Ну вот, девки, выйду замуж в село аль в Тепляки. Вот поглядите, сбудется". Другие девушки, Анна и Агаша, так и не дождались лая собак, перемерзли и убежали в избу..."
---------------------- А.В.Фищев. Воспоминания художника. Горький, Волго-Вятское кн. изд-во, 1985. С.10-16.
Притягательную силу имела небольшая заречная деревня Шестеренская, где было на удивление много девчат. Туда-то после своих вечеринок "на удалую" стремились толпы парней. Из нашей деревни собрались шесть-семь 17-20-летних парней с гармошкой. Ночь была тихая, звездная. Мороз лютый. Мы, мелюзга, несколько мокроносых мальчишек, увязавшихся за взрослыми, бежали в "побегутки", дуя на окоченевшие руки. Разве можно отставать от взрослых! Благо, они нас не отгоняли и даже как будто были довольны, что мы за ними увязались. По реке прошли около трех верст мимо деревни Тюлькинской, в которую наши не ходили из-за постоянных ссор с парнями этой деревни...
Вот и Шестеренская. Мрачная старая изба. В двух широко расставленных маленьких окнах тускло желтел огонь. Пиликанье гармони и глухой топот говорили о том, что веселье в полном разгаре. Наша ватага, заиндевевшая, в промороженной обуви, с хрустом и визгом поднималась по заснеженной лесенке на крыльцо и в сени. Мы протиснулись в переполненную народом избу. "Ой, пришли богородчане!" - послышались восклицания девушек. Гармошка замолкла. Наши парни, войдя, поздоровались за руку со всеми взрослыми парнями. Местный гармонист любезно предложил нашему занять его место, и снова закружились в пляске раскрасневшиеся, с потными лицами девушки и парни. Топот от подкованных сапог и башмаков был такой, что казалось, плясавшие имели намерение пробить пол. Огонь на лампе-коптилке, стоящей в безопасном месте, судорожно вздрагивал и мигал, словно порывался сорваться с горелки. Разряженные девушки в красных, розовых и голубых ситцевых сарафанах и платочках, кружась, представляли цветной вихрь. Но вот, видимо, все устали. Девчата разместились по лавкам вдоль стен на коленях у парней. Начались игры с протяжными песнями и неизбежно полагающимися поцелуями и объятиями. Игры опять сменились плясом поодиночке и парами. Уставшая нарочно или взаправду девушка садилась на колени к любому парню. Нередко бывало, что кто-нибудь из местных парней замечал, что девушка долго засиживалась у чужого парня на коленях - ее сдергивали, и иногда это кончалось ссорой и побоищем. На этот раз все обошлось мирно и благополучно.
Возвращаясь домой наутро, шли быстро, молча. На юго-востоке занималась заря, застывшие звезды утратили яркость. Мороз крепчал. Мы еле успевали за взрослыми, оттирали то нос, то щеки.
А.В. Фищев. Воспоминания художника. Горький, Волго-Вятское кн. изд-во, 1985. С. 44-51.
Страницы
10 лет 3 месяца назад
Деревня основана до 1710 г. В переписи 1710 г. уже есть, как владение каринского татарина Юнуса Касимова (того самого, которого при Петре Первом по челобитной удмуртов вместе с братом Исупом заковали и в 1703 г. Москву увезли для розыску (См. Луппов П.Н. Документы по истории Удмуртии... с 131-175). В Удмуртии на Чепце земли он потерял, но вот на Косе еще остались, причем в нарушение норм Соборного уложения 1649 г., запрещавших русским быть половниками у инородцев.
Итак, в 1710 г.: Починок Лобашевской над Чюрмою речкою Во дворе евож Юнусов половник Ефим Агеев сын Мокрушин 50 лет у него сын Федор 6 лет."
Исповедные росписи Зачурмышской волости села Елганского Троицкой церкви Слободского уезда за 1780 год.
(ГАКО Ф. 237 Оп. 71 Д. 348)
…
Л. 790 - …
Деревни Лобашевской
Иван Савин сын Лыткин 67 л…
Иванов сын Харитонов 28 л...
вдова Мария... Целоусовыхв 63 л...
вдова Ирина Тимофеева жена Целоусовых...
Михайло Антипин сын Телоусовых 59 л…
вдова Ирина... Целоусовых...
Терентий Васильев сын Мелузов 33 л...
Максим Порфиров сын Шулепов 63 л...
Митрей Денисов сын Ветошкин 63 л...
вдова Фекла Антонова жена Лыткиных... зять ее Кондратий Васильев сын Мелузов
Петр Дмитриев сын Коробейников...
Андрей Михайлов сын Мокрушин 63 л...
Прокла Федоров сын Мокрушин 63 л...
Родион Федоров сын Мокрушин... (потомки Федора, записанного в 1710 г.)
вдова Татьяна Иванова дочь Трофимовская жена Ардашевых 66 л...
Макар Федоров сын Целоусов 53 л...
Панфил Лазарев сын Меленков(?Мельников)... сын его Егор...
10 лет 3 месяца назад
Нина, на карте O-39-067-Г (Верхосунье) Масштаб: 1:50 000 Год издания: 1980 указано урочище Артюхинцы, метку надо передвинуть севернее и установить над отметкой "211,7" (Широта: 58.0960 Долгота: 51.4780)
10 лет 3 месяца назад
Толокно - это же овсянка?
10 лет 3 месяца назад
Я очень любил в детстве толокно с молоком!
10 лет 3 месяца назад
Иван, это всё конец 19 века, юмор другой был, меня лично про толокно повеселило. А ведь и я толоконник тоже толокно с молоком ел - вкусно!!! Особенно как пробегаешся и проголодаешся. А вы Иван наверное и не едали? Толокно то сейчас захочешь, да наверное не найдёшь.
10 лет 3 месяца назад
СНМ-1926 (село Мартелы) № 4-07-072 СНМ-1939 №261106
10 лет 3 месяца назад
Как Ванька с Мишкой в Москву ездили... Окончание "Москва-то матушка, что наша Вятушка!"
10 лет 3 месяца назад
Интересно! Правда некоторое из написанного уже и не смешно, но интересно читается.
10 лет 3 месяца назад
О Якове из Книги памяти http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=401452187
10 лет 3 месяца назад
О Петре из Киниги памяти http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=403425148
10 лет 3 месяца назад
Данные о Иване http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=403425125
10 лет 3 месяца назад
Данные о брате Петре http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=57403317 Может кто знает, что обозначает "ФЮ 61991" (причина выбытия)?
10 лет 3 месяца назад
Данные о брате Петре http://obd-memorial.ru/html/info.htm?id=57403317 Может кто знает, что обозначает "ФЮ 61991" (причина выбытия)?
10 лет 3 месяца назад
В Одноклассниках есть группа Село Большое Святополье http://ok.ru/svetopole/topics
10 лет 3 месяца назад
Маловато информации... Пожалуйста, напишите где и когда родился, когда умер, где служил.
10 лет 3 месяца назад
Спасибо, Дмитрий! Я его проглядела)
10 лет 3 месяца назад
Нина, забыли указать номер в списке 1950 года - 530906
10 лет 3 месяца назад
Ладно, Пётр! Но и ты уж на нашу фаленскую землю не замахивайся. А то обвиним в агрессии. Знаем, что Богородский район самый маленький в области )))
10 лет 3 месяца назад
Спасибо, добавил. Обновил изображения гербов. Появился герб Оричевского района.
10 лет 3 месяца назад
№ СНП-1926 - 6-07-094, № в СНП-1950 - 30805
10 лет 3 месяца назад
Из книги воспоминаний Николая Заболоцкого "Ранние годы"-
Это было великое, несказанное счастье! Мой мир раздвинулся до громадных пределов, ибо крохотный Уржум представлялся моему взору колоссальным городом, полным всяких чудес. Как была прекрасна эта Большая улица с великолепным красного кирпича собором! Как пленительны были звуки рояля, доносившиеся из открытых окон купеческого дома - звуки, еще никогда в жизни не слыханные мною! А городской сад с оркестром, а городовые по углам, а магазины, полные необычайно дорогих и прекрасных вещей! А эти милые гимназисточки в коричневых платьицах с белыми передничками, красавицы, - все как одна! - на которых я боялся поднять глаза, смущаясь и робея перед лицом их нежной прелести! Недаром вот уже три года, как я писал стихи, и, читая поэтов, понабрался у них всякой всячины!
И вот я - реалист. На мне великолепная черного сукна фуражка с лаковым козырьком, блестящим гербом и желтыми кантами. Я одет в черную, с теми же кантами, шинель, и пуговицы мои золотого цвета. Однако парадная форма положена нам голубая, и потому нас, реалистов, дразнят: "Яичница с луком!" Но кто дразнит? Ученики какого-то городского училища. Это - от зависти. Зависть же оттого, что в городе одна-единственная женская гимназия, а мужских училищ два - реальное и городское. Мы, как кавалеры, без особенного усилия забиваем их - городских. Отсюда наши вековечные распри.
Иной раз эти распри принимают серьезный оборот. В городе существует заброшенное Митрофаниевское кладбище - место свиданий и любовных встреч. Бывают вечера, когда по незримому телеграфу передается весть: "Наших бьют!" Тогда все реалисты, наперекор всем установлениям и правопорядкам, устремляются к Митрофанию и вступают в бой с городскими. Орудиям боя чаще всего служат кожаные форменные ремни, обернутые вокруг ладони. Медная бляха, направленная ребром на противника, действует как булава и может натворить немало бед. Почти всегда победителями выходим мы, реалисты, но кое-когда достается и нам, если мы проморгаем нужное время.
Но как тяжко вдали от дома! Я устроен "на хлеба" к хозяйке Таисии Алексеевне. Вместе со мной в комнате живет еще один мальчик. Нас кормят, нам стирают белье, за нами приглядывают, и всё это стоит нашим отцам недешево - по тринадцать рублей с брата в месяц. Наш надзиратель "Бобка", а то и сам инспектор, могут нагрянуть к нам в любой вечер: после семи часов вечера мы не имеем права появляться на улице. Но где же набраться силы, чтобы выполнять это предписание? Здесь, в этом великолепном городе, действует кинематограф "Фурор" а там идут картины с участием Веры Холодной и несравненного Мозжухина! Приходится идти на то, что старшие наряжают меня девчонкой и тащат с собой на очередной киносеанс. Всё как-то сходило с рук, но однажды мы попались: в наше отсутствие явился на квартиру инспектор и устроил скандал. К счастью, в этот вечер горела городская лесопилка, и мы отговорились тем, что были на пожаре. В кондуит мы всё же попали, но это было полбеды.
Реальное училище было великолепно. Каждое утро, раздевшись внизу, я, придерживая рукой ранец, поднимался по двум пролетам лестницы и в трех шагах от инспектора щелкал каблуками, кланялся и старался прошмыгнуть дальше. Но это не всегда удавалось. Образец педантизма, немец-инспектор Силяндер был неумолимо строг. Заметив несвеженачищенные ботинки, он отсылал нерадивого вниз, где под лестницей стояла скамья со щетками и ваксой. Там надлежало привести обувь в порядок и процедуру представления повторить снова. В перемену, когда мы беззаботно бегали по коридору или гуляли по залу, к нам мог подойти надзиратель, расстегнуть воротник блузы и проверить белье. И горе тому, у кого белье было цветное или недостаточно чистое - неряха попадал в кондуит или получал строгий выговор от начальства. Так школа приучала нас следить за собой, и это было необходимо, так как состав учеников у нас был пестрый - были тут дети и городской интеллигенции, и дети чиновников, и дети купцов, и много крестьянских детей. Жизненные навыки у нас были в одно и то же время и разнообразны и недостаточны.
Наш учебный день начинался в актовом зале общей молитвой. Здесь, на передней стене, к которой мы становились лицом, висел большой, до самого потолка, парадный портрет царя в золотой раме. Царь был изображен в мантии и во всех регалиях. Классы выстраивались в установленном порядке, но из них выделялся хор, который становился с левой стороны. Когда всё приходило в порядок и учителя, одетые в мундиры, занимали свои места, в зале появлялся директор, и молитва начиналась. Сначала какой-нибудь младенец-новичок читал "Царю небесный", потом пели, потом отец Михаил, наш законоучитель, вечно страдающий флюсом, жиденьким тенорком читал главу из Евангелия, и всё это заканчивалось пением гимна "Боже, царя храни". Затем мы с облегчением разбегались по классам.
Оборудование школы было не только хорошо, но сделало бы честь любому столичному училищу. Впоследствии, будучи ленинградским студентом, я давал пробные уроки в некоторых школах Ленинграда, но ни одна из них не шла в сравнение с нашим реальным училищем, расположенным в ста восьмидесяти километрах от железной дороги. У нас были большие, чистые и светлые классы, отличные кабинеты и аудитории по физике и химии, где скамьи располагались амфитеатром, и нам отовсюду были видны те опыты, которые демонстрировал учитель. Особенно великолепен был класс для рисования. Это тоже был амфитеатр, где каждый из нас имел отдельный мольберт. Вокруг стояли статуи - копии античных скульптур. Рисование вместе в математикой считались у нас важнейшими предметами, нас обучали владеть и карандашом, и акварелью, и маслом. У нас были свои местные художники-знаменитости, и вообще живопись была предметом всеобщего увлечения. Хорош был также гимнастический зал с его оборудованием: турником, кожаной кобылой, параллельными брусьями, канатами и шестами. На праздниках "сокольской" гимнастики мы выступали в специальных рубашках с трехцветными поясами, и любоваться нашими выступлениями приходил весь город.
10 лет 3 месяца назад
Отрывки из книги воспоминаний художника Александра Владимировича Фищева, который родился и вырос в бедной крестьянской семье в деревне Богородской Куменской волости Вятского уезда Вятской губернии.
"Ясно и отчетливо сохранилась в памяти та обстановка, в которой проходило мое детство.
Отец мой, Владимир Прокопьевич, старый николаевский солдат, служил царю Николаю Павловичу 25 лет. Когда я родился в 1875 году, ему шел 62-й год. Поэтому помню отца седым сгорбленным стариком...
Вернулся Владимир Прокопьевич домой в 47 лет, дослужившись до унтер-офицера, получив суровую жизненную закалку. Через четыре года овдовел и женился вторично на 34-летней вдове из деревни Мухинской Степаниде Зотовне, которая привела с собой мальчика трех лет с первого замужества. Жизнь ее с ребенком в Мухинской была несладка - в нужде и труде. Мальчик рос хилым и слабым и вскоре умер от чахотки.
У супругов родилась дочь Анна, затем сын Василий. Я был третьим ребенком. Отношения между отцом и матерью сложились хорошие.
Отец казался мне очень строгим, не терпел лжи. Сорвешь репку или горох на чужом огороде - запорет. Для этого случая у него был пук розог. "Хочешь - спроси, но самовольно брать - не смей!" Отец никогда не ругался, тем более не сквернословил, в раздражении говорил нам: "Ах ты, сопатый" (или "сопатая"). Любил выпить, но не допьяна.
Мать, напротив, была необыкновенно добра, отзывчива, очень религиозна и работяща или, как говорили, "бойка на работу". Я не помню, чтобы она ходила попусту к соседям "пошшолычить" (посудачить). За легкий характер, правдивость все ее уважали.
Общество выделило отцу землю в размере одной душовки (на одного человека). Душовка представляла собой пять полосок земли, примерно метр шириной каждая, разбросанных в трех полях. Отцу дали выморочные пустоши. Земля была твердая, никогда не видевшая навоза, поэтому хлеб родился плохо, половину составляла метлица.
Обрабатывать землю на нашем одре - одно горе. Бывало, ходит отец, прикрикивая на лошаденку, за сохой, еле передвигает ноги. Закончит загон - ляжет отдохнуть. А кобыла рядом стоит раскорякой, понурив голову, словно не чувствует оводов, облепивших ее.
Платил отец за землю не в казну, а в общество - водкой.
Из службы он вынес ремесло кузнеца. Построил кузницу по другую сторону тракта, против своего дома. Но в деревне стояли еще две кузницы богатых крестьян. Конкурировать с ними отец не мог. Помню, работы у него было мало, а за ту, какая случалась, платили большей частью водкой, так что из кузницы он часто возвращался подвыпившим.
Изба у нас была, как у большинства крестьян, "по-белому", с трубой для выхода дыма. Но были еще, особенно в захолустных деревнях, избы "по-дымному", когда дым и жар из печи шел непосредственно в избу. Хотя в потолке зияло небольшое отверстие, на которое ставилась деревянная труба - дымник, дым не успевал выходить из него и наполнял избу почти до пола. Вся она была прокопчена до лакового глянца, и даже от людей всегда пахло дымом.
Большую часть избы занимала глинобитная печь. На нее поднимались по лесенке, расположенной у выходной двери и ведущей на голбец, находящийся между печью и стеной. С него мы, ребята, да и взрослые, спасаясь от холода, забирались на печь к трубе.
Большинство крестьян в то время для освещения пользовались лучиной. Сальные свечи стоили дорого. Хотя появился керосин, но к нему, как ко всему новому, относились с недоверием - предпочитали лучину. Приготовленную лучину вставляли в светец - трехгранную железную вилку. Отгорающие угольки падали в корытце с водой, которое служило основанием для светца и находилось на голбце. Горела лучина, потрескивая, распространяя мигающий свет, который не достигал дальних углов. С лучиной ходили в подполье, в клеть и на задник, поэтому часто случались пожары.
По вечерам мать и сестра пряли, сидя на печи около лучины, свесив ноги на голбец, а отец плел лапти для семьи. Часов не имели, полночь узнавали по первому пению петуха.
В куте, или в задней половине избы, около выходной двери, в зимнее время держали лоханку. Над ней висела рукомойка, где умывались по утрам. Из лоханки кормили корову и лошадь - у нас не было теплого хлева и конюшни. Здесь, в тепле, мать и доила корову. После нее загоняли лошадь...
Любили мы ездить с отцом в поле за снопами. Под палящими лучами солнца по тряской пыльной дороге добирались до места весело и незаметно. Пока отец укладывал снопы, я, бывало, жевал мышиный горошек, в изобилии растущий на меже, или нес травки лошади, а она уже ждала, глядя черными, в глубоких впадинах глазами, потом осторожно брала траву, касаясь мягкими губами руки.
Обратно с высоким возом снопов ехали тихо и осторожно. Отец шел сбоку, а мы, малыши, сидели на скамеечке на задке, держась за веревку.
Отец как-то незаметно для нас сильно постарел. Работать в кузнице уже не мог и продал ее со всем инвентарем, а на этом месте построил хибарку в два оконца, настолько низкую, что взрослый доставал рукой до потолка. Когда мать сказала, что надо бы повыше, отец возразил: "Так будет теплей".
Зимы стояли суровые, а морозы - лихие. Казалось, весь воздух промерзал. В такие дни будто неведомо кто огромным колом нет-нет да бабахнет по стене. Морозы сменялись буранами, которые бушевали сутками, с особенной яростью по ночам. В трубе кто-то жалобно плакал, выл, стучал по крыше, словно требовал впустить...
К утру в избе становилось холодно. Дверь примерзала к порогу так, что отец вырубал лед топором. А когда дверь с трудом освобождалась, впускали в избу корову. Она торопливо входила, вздрагивая, покрытая инеем.
Мама спешно затопляла печь. Отец копал за калиткой траншею: снегу за ночь навалило вровень с воротами.
Два оконца, выходящие на улицу, изнутри почти в палец толщиной покрывались снегом - с избе от этого полумрак. Мы осторожно ножом снимали снег, потом дышали на лед, получалась круглая проталинка, через которую смотрели на улицу.
Мать уже приготавливала губницу из сухих грибов, приправленную ржаной мукой. Иногда заваривала траву - череду. Такой чай мы с удовольствием пили из глиняных чашек вприкуску с солодковым корнем. Сахара у нас не было. О самоваре мы и не думали. На 70 дворов в деревне было только 7 самоваров. Чай пили редко: по воскресеньям, праздникам или если наедут гости. За самоваром шли "в соседи".
После завтрака каждый брался за свое дело. Вася шел в школу, а я, одевшись в свою "лопотину", навернув тряпку на шею и нахлобучив большую старую отцовскую шапку, выбегал на улицу..."
В святки мы бегали на вечеринки, куда приходили девчата и парни. Собравшиеся пели, плясали под гармонь, устраивали игры...
В ходу была балалайка. Часто под нее пели шуточную песню "Хорошо-с".
Жили были мужики,
Росли в лесу рыжики.
Хорошо-с!
Хорошо-с!
Это очень хорошо-с!
Взяли девки кузовки -
И пошли в лес по грибки.
Хорошо-с!
Хорошо-с!
Это очень хорошо-с!..
...Разные песни и пляски сменяли друг друга.
Чтобы вырваться на вечеринку, приходилось долго уговаривать мать. Наконец она соглашалась: "Смотри, не долго будь!"
Вечеринки эти не были похожи на игрища. Плясали чинно, спокойно, играли без поцелуев. Как я говорил, в нашей деревне поцелуи не допускались. Случись такое, ни одна мать не отпустила бы на вечеринку свою дочь. Засиживались до 11-12 часов ночи. Но некоторые матери уводили своих дочерей часов в 9-10 вечера, как те ни упрашивали... Недовольные парни нередко уходили в чужие деревни на игрища.
Дома мама была уже на ногах. "Где пропадал, шатун?" - "Мам, я с парнями ходил на игришшо". - "Ужо отец тебе задаст игришшо! Раздевайсь и полезай на полати, замерз ведь".
Отец ничего не сказал. В последнее время он часто недомогал. Время от времени он себе "вскрывал кровь": прорезал ланцетом вену и выпускал целую глиняную чашку "дурной" крови, говорил, что ему становилось легче.
На святки у нас несколько раз собирались Анины подруги: Дуня Филимонова и Агаша Кондрашихина. Мне было особенно хорошо, когда приходила Дуня, круглолицая, румяная, ласковая девушка. Все усаживались у окна. Шел оживленный разговор о вечеринках, коснулись и игрищ.
- Ой, миленькие, тетка была у нас восеть, так вот штё она рассказала, - начала Дуня, которая была хорошей рассказчицей, - бает эк-то вот. Пришли парни в чужую деревню на игришшо в канун крешшения.
- В канун крешшения! - ужаснулась мама.
- В самый канун, а итти-то надо эк жо вот по реке. Идут, песни горланят. Дошли, бает, не заметили как. Вот деревня и изба. Там пляс, визг, на гармоне играют. Ну, бают парни, пришли как раз. А калитка и вороты заперты. Увидали, штё в подворотницю можно пролезть. Одному парню бают: "Слышь, ты потоньше нас, полезай-ко в подворотницу-ту, открой калитку". Парень лег это на брюхо, сует голову-ту в подворотницу-ту, сам говорит: "Осподи, баслови" да и перекрестись... Как это сказал он "осподи баслови" и перекрестился - не стало ни дома, ни деревни, а парень-от лежит на льду, голову-ту спустил в проруб. Не скажи бы он "осподи баслови" - утонул бы парень.
- А может, за ним полезли бы другие...
- Знамо, полезли бы...
Я сидел как на иголках, меня трясла лихорадка. Мне представилось так живо: вот они идут, как мы шли в Шестеренскую...
А может, это была и не Шестеренская, а только казалось, что она. Может, и плясали нечистые. Стало страшно. "Не пойду больше никогда на игришшо", - дал я про себя слово.
Страшные рассказы сменялись один за другим: про нечистого и его козни, про покойников, оборотней, про клады. Наконец подруги решили погадать про свою судьбу. "Пойдем-ко, девки, послушаем, в какой стороне наши суженые", - сказала Дуня. Недолго пришлось ждать: где-то в стороне села протявкала собака. "Ну вот, девки, выйду замуж в село аль в Тепляки. Вот поглядите, сбудется".
Другие девушки, Анна и Агаша, так и не дождались лая собак, перемерзли и убежали в избу..."
----------------------
А.В.Фищев. Воспоминания художника. Горький, Волго-Вятское кн. изд-во, 1985. С.10-16.
10 лет 3 месяца назад
Притягательную силу имела небольшая заречная деревня Шестеренская, где было на удивление много девчат. Туда-то после своих вечеринок "на удалую" стремились толпы парней. Из нашей деревни собрались шесть-семь 17-20-летних парней с гармошкой. Ночь была тихая, звездная. Мороз лютый. Мы, мелюзга, несколько мокроносых мальчишек, увязавшихся за взрослыми, бежали в "побегутки", дуя на окоченевшие руки. Разве можно отставать от взрослых! Благо, они нас не отгоняли и даже как будто были довольны, что мы за ними увязались. По реке прошли около трех верст мимо деревни Тюлькинской, в которую наши не ходили из-за постоянных ссор с парнями этой деревни...
Вот и Шестеренская. Мрачная старая изба. В двух широко расставленных маленьких окнах тускло желтел огонь. Пиликанье гармони и глухой топот говорили о том, что веселье в полном разгаре.
Наша ватага, заиндевевшая, в промороженной обуви, с хрустом и визгом поднималась по заснеженной лесенке на крыльцо и в сени. Мы протиснулись в переполненную народом избу.
"Ой, пришли богородчане!" - послышались восклицания девушек.
Гармошка замолкла. Наши парни, войдя, поздоровались за руку со всеми взрослыми парнями. Местный гармонист любезно предложил нашему занять его место, и снова закружились в пляске раскрасневшиеся, с потными лицами девушки и парни. Топот от подкованных сапог и башмаков был такой, что казалось, плясавшие имели намерение пробить пол. Огонь на лампе-коптилке, стоящей в безопасном месте, судорожно вздрагивал и мигал, словно порывался сорваться с горелки. Разряженные девушки в красных, розовых и голубых ситцевых сарафанах и платочках, кружась, представляли цветной вихрь.
Но вот, видимо, все устали. Девчата разместились по лавкам вдоль стен на коленях у парней. Начались игры с протяжными песнями и неизбежно полагающимися поцелуями и объятиями.
Игры опять сменились плясом поодиночке и парами. Уставшая нарочно или взаправду девушка садилась на колени к любому парню. Нередко бывало, что кто-нибудь из местных парней замечал, что девушка долго засиживалась у чужого парня на коленях - ее сдергивали, и иногда это кончалось ссорой и побоищем. На этот раз все обошлось мирно и благополучно.
Возвращаясь домой наутро, шли быстро, молча. На юго-востоке занималась заря, застывшие звезды утратили яркость. Мороз крепчал. Мы еле успевали за взрослыми, оттирали то нос, то щеки.
А.В. Фищев. Воспоминания художника. Горький, Волго-Вятское кн. изд-во, 1985. С. 44-51.
10 лет 3 месяца назад
Источник, насколько я понимаю, вот: http://tornado-84.livejournal.com/9099.html
10 лет 3 месяца назад
Ребята! Только не казните меня! я давно это делал! http://bogorodskoe43.ru/news_raznoe/3862-zanosim-derevni-na-kartu.html
Страницы