Правда есть и будет.
Под этим названием рассказ опубликован в журнале "На русских просторах" №4(63) 2025.
Уже несколько лет я занимаюсь изучением истории Кайского целлюлозного завода (ранее Особый завод №4 ГУЛАГа НКВД), расположенного в п. Созимский Верхнекамского района и ныне не действующего. История жизни одной из работниц по-особенному отозвалась в моей душе.
Всё началось с информационного набора, случайно найденного в Книге памяти жертв политических репрессий:
КИРСИ Лемпи Густавовна, 1907 г.р., уроженка г. Выборг, рабочая склада оборудования завода № 4. Осуждена 13.04.49 Особым совещанием при МГБ СССР по ст. 58-10-11 УК РСФСР к ссылке на поселение. Освобождена 13.07.54 г.
Кроме факта проживания и ареста на заводе №4 моё внимание привлекло непривычное для нашего слуха, и кажущееся очень красивым, женское имя. Из личного дела выяснилось, что финка Лемпи Густавовна Кирси на заводе проработала совсем немного - с 15 марта 1948 по 19 февраля 1949 года, стандартная анкета подтвердила доступную информацию, а вот дальше начались удивительные открытия.
Оказывается, в 1947 году Лемпи Густавовна просилась на должность заведующей детским садом. Рядом с заявлением на работу была подшита медицинская справка, вся исписанная нечитаемым почерком, где я смогла разобрать лишь фразы «плохо слышит одно ухо» и «лёгкие». И наоборот, читая автобиографию, сразу обратила внимание на красивый, разборчивый «учительский» почерк:
Я, Кирси Лемпи Густавовна, родилась в семье рабочего в 1907 г. в городе Выборге.
В 1912 году вместе с отцом переехали в Ленинград.
В 1925 году вступила в комсомол.
В 1930 году окончила Ленинградский педтехникум.
В 1932 году была принята в кандидаты ВКП(б).
С 1929 по 1930 год состояла членом Ленинградского совета 12 созыва.
С 1930 по 1937 год работала педагогом образцовой начальной школы Ленинградской области.
С 1937 по 1947 год отбывала срок по ст. КРД УК.
XI/47 Кирси Л.Г.
Оказаться у нас после лагеря – обычная история для того времени, но всё же найденная информация ошеломила. На ум пришла известная фраза: «Студентка, комсомолка, спортсменка и просто красавица!». Учитель образцовой школы, активистка, кандидат в партию, впереди многообещающее, яркое будущее, но всё перечёркивает срок в 10 лет. Освободилась. По специальности не берут, работает на заводе простым рабочим. Как работает, описано в производственной характеристике: «Работая на заводе, дисциплину не нарушала, ни ударницей, ни стахановкой не была. Административных взысканий не имела». Год на заводе №4 без административных взысканий, когда их раздавали налево, направо не считаясь с регалиями, говорит о высокой степени ответственности человека. И вдруг новый арест в феврале 1949-го.
На этом я могла бы остановиться и просто использовать её историю, как факт, подтверждающий репрессии на заводе. Но возможно потому, что я тоже учитель начальных классов, судьба бывшей учительницы очень тронула меня, захотелось узнать, в какой школе она работала, и что произошло с ней в 1937 и 1949 годах.
В 2022 году я побывала в Центральном государственном архиве историко‑политических документов Санкт‑Петербурга, где познакомилась с личным делом кандидата в члены ВКП(б) от 1937 года. В отличие от заводских личных дел, небольших по объёму, в таких делах личность человека описывается всесторонне: большая анкета, подробная автобиография и несколько характеристик. Поэтому я не только узнала, в какой школе работала Лемпи Густавовна, но и смогла представить весь путь становления педагога, который не назовёшь простым.
После переезда семья Кирси прожила в Петербурге недолго, всего два года, и вновь переехала, в Новгород. Там Лемпи пошла в приходскую школу, но затем несколько лет из-за тяжёлых материальных условий не училась. К тому же в 1920 году умерла мать, и девочка была вынуждена вести домашнее хозяйство. Отец, большевик с 1917 года, работал механиком общества пароходства реки Волхов. В судьбоносном 1937-ом, когда семья снова жила в Ленинградской области, он занимал должность начальника арматурного цеха Усть-ижорской электроверфи и проживал в п. Понтонный.
К предыдущим моим удивлениям добавились новые. Несмотря на отсутствие систематической учёбы, в 1925 году Лемпи Кирси поступила в Ленинградский финский педагогический техникум, а по окончании обучения была командирована в Куйвозовский район сразу на должность заведующей школы. С 1933 года стала учителем начальных классов в школе посёлка Токсово. Итак, ответ на первый вопрос был найден, но я обнаружила, что информации об этой женщине в школьной истории нет, хотя учителем она, по всей видимости, была неординарным.
Всегда вела активную общественную жизнь – во время учёбы состояла членом Василеостровского райсовета, будучи учителем являлась членом Токсовского сельсовета и отвечала в колхозе за культурно-массовую работу. О себе, как педагоге, Лемпи Густавовна сообщала кратко: «не учусь на курсах, но занимаюсь самоподготовкой и в кружках по изучению русского языка и истории партии». Но заведующий отделом народного образования Токсовского района дал подробную характеристику: «Товарищ Кирси добросовестный и дисциплинированный учитель, добилась высоких показателей. Уроки проводит живо и интересно. В её классе примерный порядок и хорошая дисциплина. Особое внимание уделяет вопросам коммунистического воспитания детей, крепко связана с родителями. Провела с ними большую работу по ликвидации безграмотности и малограмотности (особенно женщин-колхозниц). Пользуется большим авторитетом. В своей работе широко применяет методы соцсоревнования и оказывает большую помощь молодым учителям».
Фраза «добилась высоких показателей» подчёркнута красным цветом.
В члены ВКП(б) товарища Кирси рекомендовали секретарь райкома, Ткачёв Фёдор Евгеньевич, председатель райисполкома, Иванов Роман Фомич, директор школы, Сарелайнен Иван Адамович, заместитель редактора газеты «Токсовский колхозник», Рюткенен Анна Павловна и ещё один человек с неизвестной должностью.
Авторитет Лемпи Густавовны рос в моих глазах с каждым прочитанным предложением. Что же стало причиной трагических перемен? В сентябре 1937 года товарищ Кирси была арестована как активный член Финской контрреволюционной национальной шпионской организации. Для нескольких педагогов Токсовского района и членов их семей самый светлый и радостный школьный месяц превратился в месяц страха и отчаяния. На допросе в 1949 году на вопрос - «Кто из участников к/р организации, были арестованы вместе с вами в 1937 году?» - Лемпи Густавовна отвечала: «Никого из участников к/р организации я не знала». Она не верила ни в существование антисоветской организации, ни в членство в ней уважаемых педагогов: «Меня обвиняли, как участницу к/р организации, якобы существующей на территории Ленинградской области, т.е. в преступлении по ст.58-10, 58-11. Виновной себя не признала».
Судьба этой женщины не отпускала. После знакомства с двумя личными делами, обвинение вызвало у меня недоумение, и никакие теории заговора не смогли бы заставить в него поверить. Что такого она сделала в годы своей учительской работы и потом, у нас на заводе, чтобы появилась возможность обвинить её в страшном преступлении?
Дело 1949 года я смогла изучить только в 2024 году в Государственном архиве социально-политической истории Кировской области. Добавились новые факты, а письма, лежавшие в самом конце судебной рукописи, рассказали о героине едва ли не больше, чем всё собранное ранее. Они были написаны для пересмотра Дела 1937 года Главному прокурору и в ЦК партии. В них бывший учитель откровенно, хоть и с оговоркой «обо всём не напишешь», поведала и о своей жизни, и о том, как были получены нужные следствию показания.
Начинались письма с проникновенных обращений:
«Пишет вам бывшая учительница с надеждой на то, что вы глубоко вникнете в моё дело и справедливо определите, заслуживаю ли я, то наказание, которое вот уже 15 лет несу на себе».
Затем в строгом хронологическом порядке, начиная с раннего детства, шло описание жизни. Именно из писем стали известны полный состав семьи и судьбы её членов, а также роль старшей сестры в образовании Лемпи Густавовны:
«…Старшая сестра работала агрономом в Павлово, член партии с 1924 года, умерла вместе с отцом в 1942 году. Брат, инженер II ранга дальнего плавания, член партии с 1925 года, известий о нём не имею. Младшая сестра – агроном-овощевод живёт с мужем в Таллине…
С 1917 по 1925 год я не имела возможности учиться. Годы революций, голод, смерть матери оторвали меня от учёбы на 8 лет. С помощью старшей сестры я начала заниматься и поступила в Ленинградский эстонско-финский педагогический техникум на подготовительный курс. Хотела поступить в Новгородский педтехникум, но там не было подготовительного курса, а на первый у меня не хватало знаний».
С особой теплотой она описывала свою прежнюю работу:
«Будучи учительницей, я была в числе лучших. Делилась опытом своей работы, давала показательные уроки, помогала молодым учителям в составлении учебно-воспитательных планов, в налаживании пионерской работы. Писала методические заметки в газету «За коммунистическое просвещение» (ныне «Учительская газета»), в районную и детскую печать. В газете «Правда» за 1935 год есть статья Самуила Маршака «Последний челюскинец». Из неё видно кем хотели стать мои ученики и как они представляли своё будущее. Они хотели стать такими, какими были С. М. Киров, лётчики Молоков, Чкалов, как передовые стахановцы и другие прославленные люди нашей страны. Значит не Белой Финляндией я забивала им головы.
Была председателем профсоюза работников начальной и средней школ. Большую работу вела среди женщин-колхозниц. Учила их образовательным предметам, втянула их в работу кружка художественной самодеятельности, так что в 1934 году вместе со своими колхозницами-ударницами была приглашена в Ленинградский театр оперы и балета на торжественное совещание, посвящённое дню 8 марта, на котором присутствовал, и с яркой, на век запечатлевшейся речью, выступал С.М. Киров.
За 7 лет своей учительской работы никогда никаких замечаний не имела. Неоднократно была премирована и имела благодарности за то, что в течение нескольких лет не имела второгодничества, работая все 7 лет с двумя классами».
Факт сотрудничества с всесоюзными газетами удивил меня не меньше, чем то, что обычный работник склада оборудования когда-то была передовым учителем. Почти сразу была найдена статья «Последний челюскинец», благо газета «Правда» оцифрована. Найти вторую статью оказалось сложнее, пришлось перелистать вручную номера «Учительской газеты» за два года. Но всё было не зря! Найденные материалы завершили образ замечательного учителя, которого в обществе принято называть настоящим, а слова Самуила Маршака из статьи «Последний челюскинец» теперь применимы и к нашему повествованию: «Всё её письмо от первой строки до подписи («с приветом педагога») полно искренности и достоинства».
О том, как была разрушена жизнь, наполненная служением обществу, Лемпи Густавовна рассказала достаточно подробно, хотя вспоминать те события ей было тяжело.
Арест:
«В 1937 году я начала учебный год в полной готовности, но 9 сентября меня безжалостно оторвали от моего любимого дела, заклеймили званием врага народа. За что? Этот вопрос, на который я не найду ответа, мучает меня 15 лет. При аресте у меня ничего не взяли и сказали, чтобы и я с собой ничего не брала, так как через пару часов вернусь обратно, что берут меня в качестве свидетеля. Привезли в Сестрорецк, продержали полдня и повезли обратно в Ленинград. Там отняли партбилет, поместили в доме предварительного заключения, где продержали 14 месяцев. В течение трёх месяцев меня не вызывали. За эти три месяца я лишилась голоса и слуха. Причём голос вернулся, а слух остался плохой. Тело моё сплошь покрылось фурункулами, находиться в комнате площадью 42 м2 при наличии 100-112 человек было мучительно».
Обвинение:
«Меня обвинили в участии в какой-то тайной контрреволюционной финской организации. Меня обвинили в том, что я учила детей по программе, изданной Наркомпросом, ибо там, сказал следователь, находятся чуждые люди и учебные программы, составленные ими неправильные, и я не должна была по ним учить. Мой вопрос, по какой программе я должна была учить, если программа школы была единой и все учителя Советского Союза учили по ней, остался без ответа. Я просила следователя побывать в нашей школе, в моём классе, побеседовать с учениками, учителями, родителями и многими другими. Он сказал, что все показания дал бывший преподаватель техникума А., и показания его подтверждает С., а фамилию другого не помню и вообще не знаю его. Я просила очной ставки с А., но следователь сказал, что это ни к чему, ибо они верят А., а не мне. Как мог А. давать обо мне ложные показания, в нашей школе, тем более что на уроках в моём классе, он никогда не бывал, после 1930 года я видела его только раз».
Следствие:
«Следствие моего дела заключалось в трёх вызовах с заранее написанными протоколами. Заставляли сознаться в том, что никогда в жизни я не позволила бы себе. Заставляли и заставили подписать ложь.
Следователь предъявил заранее написанный протокол и не давая мне его прочесть, всунув в руки перо, надавливая на артерию в руке, требовал его подписать. То же было и на следующий день. Рука немела, от стойки в углу опухли ноги, но ужас подписать ложь давал силы терпеть. На третий день я попросила вызвать начальника отделения в надежде, что он справедливо отнесётся к разбору моего дела. Пришёл начальник. Я просила, объяснить мне, что всё это значит? От ответил (дословно его слова): «Сейчас ничего не спрашивай, всё равно ничего не поймёшь. Будет время, всё поймёшь. А сейчас так нужно для дела». Сказав это, он ушёл. Следователь сказал, что если я и на этот раз не подпишу протокол, то сейчас же приведут моего отца и заставят его подписать за меня. Я представила, что мой отец полвека отдавший свои силы и знания Родине и партии предстанет здесь таким же невинным, как и я, и вынужден будет подписать ложь. И, не осознавая, что делаю, подписала протокол. Затем вызвали подписать обвинение. Сначала предъявили шпионаж, но вероятно, найдя, что это ко мне не подходит, дали п.10,11. Я спросила, что это значит. Следователь сказал, в камере узнаете. 11 месяцев меня никуда не вызывали, затем отправили в пересыльную тюрьму, где мне предъявили приговор. Ни суда, ни прокурора я в глаза не видела, но какое-то особое совещание приговорило к 10 годам ИТЛ.
Только при следствии в Красноярске я своими глазами прочла протокол, который заставили меня подписать в Ленинграде. Следователь удивлялся, почему я, считая себя невиновной, подписала протокол. Он вероятно, не знал, чего стоила мне эта подпись».
В одно время с Кирси были арестованы её коллега, Марта Ивановна Курри-Васке, директора и учителя соседних школ, чуть раньше председатель райисполкома, Роман Фомич Иванов. Все они получили высшую меру наказания. Остаётся только предполагать, что позволило избежать этой участи Лемпи Густавовне. Удивительно и то, что в письмах она просит следствие опросить учителей Токсовской школы, учеников и их родителей, колхозников, партийных работников, при этом называет людей, жизнь которых оборвалась ещё в 1937 году – Иванов Р.Ф. и Васке М.И., а также перечисляет много жителей с финскими фамилиями – Эрикайнен, Невалайнен, Варкки, Вертайнен, Пухилас и других, видимо, не зная ни о судьбе арестованных знакомых, ни о переселении из Токсово финского населения.
Из пересыльной тюрьмы бывший учитель попала в Кировскую область:
«Все 10 лет отбывала в Вятлаге. Работала в лесу, на кирпичном заводе, на дорожных работах. Во время пребывания в лагере все возложенные на меня обязательства выполняла добросовестно. Работая на пошивочной фабрике в течение четырёх лет сначала портнихой, затем браковщицей была трижды премирована. Дважды назначена на досрочное освобождение, но дальше Вятлага документы не уходили. Писала в Москву и в Ленинград. До начала войны отец ездил в Москву и ему обещали разобраться, но война положила конец всему».
Долгое время Лемпи Густавовна представлялась мне совершенно одиноким человеком: родители умерли, о брате и сёстрах ни слова, семью до ареста завести не успела, детей не было. Но, оказывается, на нашем заводе она оказалась благодаря своему мужу, Игнатию Ильичу Ефимову, с которым познакомилась в лагере в 1942 году. После освобождения из заключения в 1946-ом (тоже 58 статья) он устроился на завод №4 на должность начальника механической мастерской. В 1947 освободилась Лемпи Густавовна, и они заключили брак. После нового ареста жены и высылки её в Красноярский край, Игнатий Ильич отправился за ней.
Что касается второго ареста.
Кирси Лемпи Густавовна была арестована согласно совместной директиве МГБ СССР и Прокуратуры СССР от 1948 года, предписывающая снова арестовывать бывших троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров, белоэмигрантов, националистов и осужденных ранее за шпионаж и диверсии. «Повторники» отправлялись, как правило, в ссылку на поселение. Вот почему все вопросы новых допросов, касались старого дела. На заводе №4 ни на неё никто не дал компрометирующих показаний, ни она: «лиц, скомпрометированных показаниями арестованной Кирси, нет». Но арест, согласно директиве, производился даже при отсутствии новых данных о враждебной деятельности.
Несмотря на то что многое теперь известно, раздумывая над перипетиями жизни Лемпи Густавовны Кирси, у меня осталось много вопросов.
Хотелось бы знать, как сложилась её жизнь после освобождения в 1954 году. В селе Денисовка Красноярского края о ней не знают, вероятно, там они с мужем не остались.
Вернулась ли Лемпи Густавовна к учительской деятельности, которую так любила и которой не разрешали заниматься из-за статьи КРД - в Денисовке она трудилась техслужащей в МТС.
Как встретило Токсово, если, конечно, возвращение состоялось. Кроме Васке, она перечисляет много коллег - Мотаеву, Белову, Карбовец, Ершову, Смирнову, Пакканен, Буланову, Малову. Сообщает, что от прежней жизни у неё не осталось ничего кроме фотокарточки, где она с учениками и учительницей Пакканен. Но у жителей посёлка её имя не на слуху, а в истории Токсовской школы нет упоминаний о репрессиях в отношении учителей, и даже бывшая коллега в своих воспоминаниях пропускает этот период и, перечисляя тех, с кем работала, не называет репрессированных учительниц.
И главные вопросы, что давало этой женщине силы переносить такие жизненные невзгоды, и как это отразилось на мировоззрении? Хотя, ответами на эти вопросы, наверно, можно считать такие строки её письма:
«Обращаюсь к вам с просьбой ещё раз расследовать моё дело, и, если найдёте, что я действительно виновата в чём меня обвинили, накажите меня ещё раз. Но даю вам слово коммуниста, коим я осталась и останусь по день своей смерти, что никогда в жизни я не смогла бы поступить так грязно и низко по отношению к своей Родине и компартии, которые дали мне возможность выучиться, работать и воспитали меня. Отец учил меня правде и справедливости, и эти качества я старалась привить своим ученикам. Я верю, что правда есть и будет, и она должна восторжествовать».
Приложение
Отрывок из статьи «Последний челюскинец», Самуил Маршак, газета «Правда», 1935, №321.
В ответ на нашу статью «Дети о будущем» редакция «Правды» получила много писем и от детей непосредственно, и от взрослых, излагающих мысли ребят.
В письмах есть всё: будущие города, будущие колхозы, будущие средства сообщение и даже игрушки будущих детей, то есть наших внуков.
Начиная переписку с ребятами о будущем, мы в сущности хотели узнать по их ответам, кто такие и что представляют собою наши наследники.
Легенду о последнем челюскинце я узнал из письма токсовской учительницы тов. Л. Кирси. Всё её письмо от первой строки до подписи («с приветом педагога») полно искренности и достоинства. На десяти страничках почтовой бумаги она показала мне всех своих ребят. Я как будто своими глазами увидел того первоклассника Эйно, который уверен, что «даже его бабушка должна уметь читать». А вот другой из её учеников - мальчик Юкка. Ему всего 8 лет, но он твёрдо заявляет, что «хочет быть только таким, как товарищ Киров, или ничем не хочет быть». Желание Юкки показалось всему классу невероятным и даже дерзким, пока учительница не объяснила, что и Киров был когда-то мальчиком.
Девочка Лемпи сказала, что хочет быть скотницей. Не думайте, что она не знает о существовании других профессий. Ведь вот её товарищи на том же уроке говорили, что «желают быть кооператорами, инженерами, работать на электропоездах и автомашинах». Но Лемпи хочет быть скотницей в своём колхозе. «Коровы там грязные, а когда я буду ухаживать за ними, они будут давать много молока, и на скотном дворе будет чисто».
У себя в колхозе собирается остаться и Тойво. Он хочет стать пекарем.
Все эти мальчики и девочки из Токсовской школы, говорят о себе так, что за их словами видишь не только их самих, но даже и тот будущий колхоз, где за коровами ухаживает учёная скотница Лемпи, а в пекарне месит тесто искусный пекарь Тойво…
Статья «Педагогическая пропаганда среди родителей», Л. Кирси учительница 1-го и 3-го классов Токсовской средней школы Ленинградской области, газета «За коммунистическое просвещение» («Учительская газета»), 26 октября 1936, № 147 (2095).
С первых же дней своей работы в школе я поставила перед собой задачу – вести педагогическую пропаганду среди родителей учащихся. Вначале было много недостатков, так как я не имела ещё опыта. Сейчас, на седьмом году своей работы, я уже могу поделиться с другими педагогами своими достижениями.
Привлечь родителей ближе к школе было моей задачей. Я обошла квартиры всех учащихся, изучила их домашние условия. С тех пор систематически беседую с родителями дома и в школе, регулярно раз в месяц провожу родительские собрания. На собраниях и сами родители делятся опытом воспитания детей.
Бывая у учеников дома, я даю родителям советы, как общаться с детьми, как лучше организовать детский уголок. Родители в свою очередь часто посещают школу, интересуются её жизнью. Они с радостью просматривают тетради своих детей. Забота о сумках, книгах, тетрадях, о домашних уголках детей стала повседневной заботой не только учителя, но и родителей.
Многие родители проявляют исключительную заботу о воспитании детей. Так, мать двух моих учеников тов. А. Ряиккенен при моей помощи за два года добилась того, что её дети, бывшие ранее недисциплинированными, стали хорошими учениками. Она выделила для ребят небольшую комнатку, дала каждому отдельную кровать, полотенце, зубную щётку, посуду, устроила полочку для книг и т.д. Ребята имеют небольшую библиотечку. Подобных примеров можно привести немало. Очень заботливо относятся к воспитанию детей такие родители, как колхозница-стахановка т. Ел. Эрикайнен, т. Коркка и др.
Забота о правильном воспитании детей вызвала у родителей большой интерес к учёбе, к знаниям. Они стали просить меня помочь в повышении их собственной грамотности. И вот в прошлом году я организовала для родителей общеобразовательный кружок. Вместе с родителями учащихся этот кружок посещали и другие колхозницы. В прошлом году мы занимались главным образом русским языком. В июне подвели итоги учёбы и наметили план занятий в новом учебном году. Решили учиться также арифметике и географии. Сейчас мы вновь начали занятия с родителями. Их серьёзное отношение к учёбе делает очень интересной эту работу, и я, несмотря на то, что день провожу с детьми, а вечер с родителями, усталости не чувствую.
Нередко по окончании занятий кружка или после собрания я провожу с родителями громкие читки газет или художественных произведений. Так, я читала отрывок из произведения Горького «Мать», затем ознакомила родителей с биографией Горького. Кроме этого я провела ряд экскурсий с родителями в ленинградские музеи, в Петергоф и т.д.
Так изо дня в день наряду с учениками я воспитываю и обучаю родителей. Я уверена, что настойчивая, кропотливая работа по повышению культурного уровня родителей поможет мне и в учебно-воспитательной работе с детьми.
К данному материалу не добавлено ни одного комментария.